В октябре 2001 года венцом расистского насилия казался царицынский рынок. Сегодня - Красноармейск, который на самом деле лишь пробный маневр тех, кто уже ощутил пьянящий вкус движения вразнос. И бороться не с кем - ведь правильно говорят, что нельзя бороться с народом. Особенно с собственным. Особенно за два года до выборов.

В 1987 году в Нью-Йорке было основано движение SHARP. Первоначально идея была такова: "дать обществу понять, что не все скинхеды одинаковы, что они имеют различные идеалы и убеждения, личные и политические". Я попросил одного хорошего знакомого свести меня с кем-нибудь из российских шарпов. На встречу на Манежной площади пришло человек шесть-семь. Мы перезнакомились и отправились в сквер возле памятника Марксу. Из всей компании наиболее разговорчивыми оказались двое: Александр и Михаил.

Избиения, унижения, оскорбления, угрозы на улицах и в метро - это уже норма в стране, переживающей взрыв национального самосознания. В своих посольствах иностранные граждане ищут защиты и требуют, чтобы их физические и нравственные страдания были доведены до сведения российских властей.

Понятно, что подавляющее большинство случаев агрессии скинхедов не попадает в милицейскую хронику. Во-первых, жертвы расистов далеко не всегда обращаются в милицию: многие из них проживают в Москве или России нелегально, без регистрации, да к тому же многие на горьком опыте убедились - бесполезно.

Определенно, милиция не смогла адекватно отреагировать на преступления, совершенные 30 октября. Или не захотела, что в данном случае одно и то же. Иначе чем объяснить, что из трехсот преступников были задержаны лишь 25. 12 из которых, кстати, повязали ночью - видимо, по наводке уже попавшихся. Скорее всего, именно в "выбивании" имен соучастников и заключается вся работа по выявлению нарушителей.

Когда повторяются сценарии открытых, на глазах милиции, расправ с "черными", когда Москва все чаще сталкивается со столь вызывающе бесстыдными проявлениями ксенофобии, когда одичание широких трудящихся масс выплескивается не только на рынках, но уже и в метро, появляется моральное право на тревожную констатацию: Москва становится непригодным для жизни местом.