Уголовное дело о "разжигании ненависти к топ-менеджерам" по заявлению вице-президента Газпромбанка с очень высокой степенью вероятности возбуждено не будет. Прокуратура получает множество заявлений с требованием возбудить уголовные дела по 282-й статье. Граждане осознали широкую применимость этой статьи и пишут очень активно. Какие только социальные группы не становятся жертвами "разжигания" - например, фанаты одного футбольного клуба обвиняют в этом фанатов другого футбольного клуба. Большинство таких заявлений прокуратура заворачивает. Думаю, и на этот раз у СКР хватит здравого смысла. Хотя у топ-менеджеров есть свои способы влияния, все-таки последствия скандала пришлось бы расхлебывать Следственному комитету.

Если верить автору поста, г-н Шмидт повел себя по-свински. Лучше бы ему просто сидеть и помалкивать. Однако проблема не в нем - слишком велик соблазн "антиэкстремистского" правоприменения. Допустим, автор поста кругом неправа и клевещет на Шмидта. Тогда обиженный топ-менеджер мог бы подать иск о защите чести и достоинства - но нет, проще переложить это на прокуратуру, чтобы поискала там "антиэкстремистский" состав преступления.

Главное - не следовать этому дурному примеру. Я не раз видел, как политические активисты, в том числе оппозиционные, требуют привлечь своих оппонентов к ответственности по 282-й статье по ничуть не более разумным основаниям, и вовсе не тех, кто призывает к погромам и убийствам. Кстати, не удивлюсь, если на этот раз самого Шмидта потребуют привлечь за разжигание ненависти, например, к матерям с детьми. Это пора заканчивать. Государство пока не хочет отказываться от этого слишком гибкого инструмента - но мы сами не должны к нему прибегать.

Адвокат Хасавов теперь, похоже, передумал и пытается конкретизировать свои слова о шариатском суде. РЕН-ТВшники, очевидно, заранее знали, что у него какая-то такая радикальная позиция по этому вопросу, поэтому и поехали к нему. Получилось интересно, ничего не скажешь. Я не знаю, что они редактировали и как, но тем не менее что сказал Хасавов, то сказал, и по-другому это понять трудно.

Человек вправе считать, что нужно ввести шариат повсеместно, где живут мусульмане, как говорил Хасавов. Но чего он никак не может – это ввести шариат явочным порядком, к тому же он в целом несовместим с существующим государственным законом. Если Хасавов говорит о частных вопросах, семейных отношениях и мелких спорах, то это как раз возможно - правда, непонятно, кто этому мешает и почему надо заливать что-то кровью, чтобы этого добиться.

У нас есть положение об арбитражном суде, которое предполагает возможность создания частных судов. В принципе любые люди могут назвать себя частным арбитражным судом и решать любые вопросы, которые подлежат арбитражу. Они могут руководствоваться какими угодно соображениями – это то же самое, что пойти попросить соседа решить какой-нибудь спор.

Если шариатские суды будут такого рода, то это не противоречит закону, хотя нужно будет, конечно, разбираться в подробностях. Но это не конфликтная ситуация. Собственно говоря, они и так существуют, только так не называются: люди идут к имаму (так же, как православные к священнику) с какими-то своими спорными вопросами, и он говорит, что надо делать так. И люди совершенно добровольно делают так. Это и есть арбитраж.

Я не раз слышал своими ушами от разных людей суждения, построенные по такой схеме: дайте нам жить по-своему, иначе случится что-то плохое. Это, к сожалению, бывает нередко. И часто такие высказывания справедливо воспринимаются слушателями как угроза, просто слегка завуалированная.

Что касается слов Хасавова, то пусть прокуратура проверяет, есть ли в них состав преступления. Если есть, то я полагаю, это 280-я статья Уголовного кодекса («публичные призывы к насильственному изменению конституционного строя Российской Федерации»). Но, может, его и нет. В данном случае мне кажется, что сам факт прокурорской проверки может оказать отрезвляющее действие на человека, который настолько не контролирует свои выступления, когда говорит перед телекамерой.

Зачем РЕН ТВ сделало этот сюжет, я не знаю. Вариантов масса. Может, был подходящий момент, а может, они просто нашли такого разговорчивого человека и не удержались, чтобы не сделать такой «веселенький» репортаж. При этом сопроводили его кадрами расстрелов, чего явно не имел в виду Хасавов. Я думаю, что он все же не говорил об уголовном правосудии по шариату, так что весь видеоряд никакого отношения к делу не имеет.

Видимо, авторы сюжета хотели показать, что среди нас есть радикальные исламисты. В общем, да, они присутствуют. Но мало какой идиот, даже если он радикальный исламист, будет настаивать на создании шариатского суда по уголовным делам. Никто не говорит о таких вещах, если он находится на легальном положении. Поэтому, конечно, телевизионщики подставили Хасавова. Но и сам он виноват – кто его за язык тянул?

В семь часов вечера 31 января в художественном центре Artplay в рамках выставки «Memory Art / Искусство памяти 19 / 91» пройдет дискуссия «Силы и слабость гражданского движения», в которой меня пригласили принять участие.

Предметом дискуссии станет нынешний общественный подъем в России, параллели и расхождения с событиями начала 1990-х годов, когда жизнь на улице и на дискуссионных площадках оказалась куда важнее кабинетных процессов. На мой личный взгляд, сравнение с Перестройкой вполне уместно, хотя накал дискуссий и плотность политического поля еще не достигли того уровня. Помню, собраниями, митингами, публичными дискуссиями были заняты тогда у меня все семь вечеров в неделю (сейчас это пока не так), да еще мы ухитрялись выпускать многотысячным тиражом ежемесячный анархистский журнал «Община». Конечно, сегодня на смену многим очным собраниям приходит общение в блогах и социальных сетях, но все-таки значение встреч наяву трудно переоценить, да и бумажную прессу все-таки не стоит сбрасывать со счетов. Именно поэтому в январе этого года мы — анархисты, социалисты, гражданские активисты либеральных взглядов — начали выпускать новую газету свободомыслящих людей под старым анархистским названием «Воля». Увы, тираж первого номера, распространявшийся в Москве на антифашистском митинге 19 января, не превысил 600 экземпляров. Но лиха беда начало ))

Возвращаясь к дискуссии 31-го. В ней будут участвовать довольно интересные люди: одна из лучших журналисток «Новой газеты» Лена Костюченко, политолог Александр Верховский (с ним вместе мы участвовали в первой самоорганизованной анархо-левацко-либеральной демонстрации в Москве 28 мая 1988 года), профессор «Вышки» историк Вадим Дамье, опубликовавший в НЛО здоровенный двухтомник об истории анархо-синдикалистского интернационала (с ним минувшим летом мы обсуждали «взрывные работы» на Гоголь ТВ), историк и активист независимого профсоюза «Учитель» Андрей Демидов, человек в московском общественном движении довольно известный - поэт, переводчик и активист Российского социалистического движения Кирилл Медведев (его «Свободное марксистское издательство» показывает отличный пример того, что интеллектуалы могут проявлять себя на общественной сцене вполне независимо и от государства, и от денежных мешков) и социолог Ирина Суркичанова, известная тем, что участвовала в студенческом «бунте» на соцфаке МГУ пять лет назад, а 24 декабря прошлого года на проспекте Сахарова в Москве в составе самоорганизованной группы исследователей проводила изучение предпочтений протестующих и сейчас вместе с товарищами готовит брошюру с результатами этого исследования (это не то, что проводил «Левада-Центр» и на что отстегивал денег оргкомитет митинга, это самостоятельная инициатива молодых московских социологов).

Обсуждать будем, каковы социальные и политические силы продолжающихся сегодня гражданских выступлений, насколько уместны сравнения новой массовой мобилизации с Перестройкой, каковы риски гражданского движения и как националистические и крайне правые группы могут его дискредитировать.

За первым кругом кратких выступлений и обменом репликами между докладчиками последует общая дискуссия, в которой примут участие историки, социологи, общественные активисты, журналисты, художники, представители разных профессий и носители различного общественного и политического опыта. Ведет мероприятие социолог Александр Бикбов, член редколлегии журнала «Логос» и некоторых других изданий.

Приходите 31 января в Artplay, это почти в центре города. Адрес: Москва, ул. Нижняя Сыромятническая, д.10, строение 7, Малый зал.

Информация для журналистов о дискуссии по телефону +7 (968) 836-98-77

Информация для журналистов о выставке

Мы знаем, что сегодня организаторы завтрашнего митинга протеста против фальсификаций на выборах обсуждают список выступающих на митинге и что одним из спорных вопросов по-прежнему остается участие националистов в этом списке.

Центр "Сова" не является соорганизатором митинга, но считает нужным высказать свою точку зрения на происходящее.

Несомненно, национализм, в данном случае – русский национализм, – одно из существенных течений в общественно-политической жизни, и потому мы, будучи оппонентами националистов, не считаем в принципе невозможным их выступление в митинге. Но удивляет, что организаторы, кажется, останавливаются на этом в своих рассуждениях.

Какие бы то ни было убеждения не лишают человека его прав, но это не значит, что не может быть вообще никаких критериев для участия в общем деле, в том числе и для выступления с трибуны этого общегражданского митинга. Именно выработка критериев является в данном случае необходимой.

Мы полагаем, что критерием отсечения тех или иных активистов должны быть такие их действия, как вовлеченность в идеологически мотивированное насилие, призывы к такого рода насилию, а также призывы в этнической дискриминации.

Мы понимаем, что эти критерии не выглядят очень строгими. Например, можно задуматься, всякое ли насилие столь категорически неприемлемо. И насколько радикальными и систематическими должны быть призывы к дискриминации, чтобы это необходимо было уже принимать во внимание. Люди не идеальны, в том числе и политики. И чтобы не утонуть в этих интересных спорах, мы предлагаем считать определенно неприемлемым насилие в форме убийства, серьезного избиения и т.п., а дискриминационные призывы считать неприемлемыми, если они делались публично, систематически и в достаточно внятной форме.

Например, экс-лидер ДПНИ Александр Белов был ведь осужден в свое время не за то, что обозвал здание правительства "свитком Торы", а за то, что подбивал толпу скандировать "Смерть оккупантам" во вполне определенном контексте. Так вот, Белова и ему подобных политиков не должно быть среди выступающих на проспекте Сахарова.

Можем только надеяться, что организаторы митинга не включат столь радикальных националистов в список выступающих.

Понятно, что по времени приговор по делу Свиридова приурочен к "Русскому маршу". К тому же вынесен приговор по Манежке, и вот-вот закончится суд по убийству Волкова. То есть это такой комплексный сигнал реальным и потенциальным участникам марша: государство, с одной стороны, не одобряет беспорядков, а с другой стороны, заботится о том же, о чем и они заботятся – об "этнопреступности".

В деле об убийстве Свиридова я хотел бы отметить два момента. Во-первых, то, что Черкесову дали 20 лет за убийство, неудивительно. Это было убийство с использованием оружия, на него не нападали, он вообще в драку вступил отдельно. Нельзя сказать, что этот приговор как слишком суровый выбивается из практики подобных дел.

А вот по пять лет остальным - это немного странно. Если вычесть Черкесова с его стрельбой, то две компании сцепились из-за какой-то ерунды, подрались и нанесли друг другу легкий вред без использования оружия. Непонятно, почему это квалифицировано как хулиганство, а не причинение легкого вреда здоровью. Пять лет для них – это много, больше, чем положено. Людям попался неудачный компаньон, скажем так. Не было бы там Черкесова с пистолетом - ни о каких пяти годах для них речь бы не шла.

Что касается "Манежного дела", то трудно объективно оценить степень суровости вынесенных приговоров, потому что у нас вообще очень мало практики по части приговоров за участие в беспорядках. В данном случае люди обвиняются в том, что они в ходе массовых стычек пнули омоновцев. Не очень понятно, как за это надо наказывать. Есть какая-то большая несправедливость в том, что довольно серьезно наказаны несколько человек, хотя пинало омоновцев гораздо больше людей, и так бывает при любых массовых столкновениях. Почему именно эти люди должны быть наказаны настолько серьезно, когда другие - никак? Почему эти виновны, а все остальные – по крайней мере десятки людей – не виноваты оказались? Тут что-то неправильно с правосудием.

Я могу предположить, что следствие разрабатывает кого-то еще и дело дойдет до новых судебных процессов. Но пока такое ощущение, что больше никого не поймали. Может, кто-то есть еще, просто мы не знаем?

Если дело ограничится только этим процессом, картина будет выглядеть очень странно. Понятно, что эти люди из «Другой России» не первую скрипку играли в беспорядках. Либо хотелось именно нацболов поймать, либо за ними следили лучше, потому и поймали первыми.

От правых взглядов Навальный никогда не отказывался. Все, кто интересовался им когда-нибудь, должны помнить и движение «Народ», и прочее. Просто какое-то время это было неактуально. А сейчас не то чтобы для него лично это актуализировалось - просто тема стала более популярной, и он не мог мимо пройти. То есть он ведет себя в этом смысле совершенно естественно для себя. В «Русских маршах» он и раньше участвовал, разве что не был до этого членом оргкомитета.

Понятно, что Навальный явно отличается, грубо говоря, от Демушкина. Но и до Навального в движении русских националистов были и будут люди разных взглядов, в том числе разной степени радикализма. Да, конечно, Навальный и Милов представляют собой очень умеренный вариант, который сейчас консолидируется вокруг РОДа и РГС.

Вообще говоря, в разговорах о цивилизованном национализме всегда есть демагогический элемент. Несомненно, в националистическом движении есть более цивилизованные люди, есть более радикальные, придерживающиеся разных представлений о том, что такое нация. Различия есть, и они большие, их игнорировать не стоит. Другой вопрос, во что это на практике выльется.

Опасения на этот счет, наверное, наиболее правильно сформулировал Сергей Алексашенко в своем обращении к Милову. В несколько грубой форме он выразил мысль, что люди могут быть с умеренными воззрениями, но они провоцируют совершенно неумеренную стихию, которую потом обратно не загонишь. Это всегда проблема - для любого движения.

Да, умеренные националисты существуют, никто их не выдумал. Но какова их объективная роль? Становится ли благодаря им националистическое движение более умеренным или нет? Это неизвестно, однозначного ответа нет.

Есть вопрос границ взаимодействия и сотрудничества с кем бы то ни было, и каждый проводит эти границы по-своему. На мой взгляд, опасность заключается в том, что когда политические группы, которые собираются заниматься политикой, а не революцией, пытаются включать в свой состав радикальные группы, ориентированные на дестабилизацию, это всегда порождает проблемы.

Я не вижу, например, большой проблемы в том, что на митинге, предположим, ПАРНАСа выступит Милов, поскольку он часть ПАРНАСа. Является ли Милов умеренным националистом? Является. Надо ли его за это из ПАРНАСа выгнать? Не знаю, им виднее, зависит от того, чего они хотят. Но в принципе это не трагедия.

Ну а если, скажем, люди на этом митинге сочтут нужным дать слово Белову, это будет странно, потому что он представляет движение, связанное с насильственными действиями, явно направленными на дестабилизацию. И по идее ему место на каком-то другом митинге. Я так себе представляю это разграничение на допустимое и недопустимое.

Но можно понять, что все представляют себе это разграничение по-разному, потому что все понимают, что игнорировать национальную тему невозможно, и реагируют на нее по-своему. И делают это в основном методом проб и ошибок.

Националистическая тематика в обществе в этом году обсуждается гораздо больше, чем перед выборами в 2007-м, тут даже сравнивать трудно. При этом власти совершено не заинтересованы в раздувании таких дискуссий, потому что это конфликтная тема, а сейчас конфликты любого рода нежелательны. Соответственно, прилагаются усилия, чтобы тему несколько приглушить.

Политики, которые собираются участвовать в выборах, находятся в двойственном положении. Они не могут игнорировать тот факт, что население тематикой очень обеспокоено, что это какую-то значительную роль играет в сознании людей, но и опасаются, что из Кремля их одернут – мол, слишком много себе позволяете. Поэтому происходит все довольно странно, несколько непоследовательно.

Сейчас мы имеем совершенно не такую картину, как была, например, в 2003 году, когда была партия "Родина", успешно аккумулировавшая в том числе и националистический электорат, и все было более или менее ясно. На сегодняшний день такой партии нет и не предполагается. Соответственно, тем людям, для которых проблематика, которая у нас не очень удачно называется "межнациональной", очень важна, надо как-то выбрать из имеющихся политиков. Выбрать кого-то, кто, как им кажется, на это отзовется. Ну, или не выбирать никого.

Поэтому все партии, имеющие какие-то надежды на вхождение в Думу, стараются в меру своего разумения что-нибудь сделать - и, естественно, делают это по-разному. Скажем, то, что может себе позволить себе «Единая Россия», это одно, а то, что может позволить себе КПРФ, – другое. «Яблоко» может себе позволить вообще ничего не делать, потому что оно все равно в Думу не попадет, тут даже сомневаться не в чем. Про «Правое дело» можно уже не разговаривать.

Ничего радикального политик, который на что-то рассчитывает, сказать не может, потому что сверху не позволяется. Даже Жириновский, такой enfant terrible, которому все вроде бы можно, все-таки старается как-то выражаться не слишком категорично. Конечно, я не имею в виду митинг, на котором он что-то сказал двум сотням собравшихся и больше никто не слышал. Я говорю о выступлениях, например, на федеральных телеканалах.

Электорально выгодное поведение в нынешний предвыборный период – это тонко дать понять избирателю, что межнациональная тема не чужда, но при этом выразиться нужно максимально аккуратно. Возможно, как-то так это и будет происходить. При этом у партий же нет необходимости, чтобы главный человек озвучивал все тонкости партийной позиции. Если выступает лидер партии - скажем, в случае «Единой России» Путин, - он не должен высказываться обо всем сразу исчерпывающим образом, он обозначает основные вехи.

Есть ведь другие люди в партии, в случае «Единой России» это «Народный фронт», которые могут внести обертоны в это дело. Ну а дальше уже задача партии и отчасти масс-медиа, чтобы нужные обертоны были донесены все-таки до избирателя. Понятно, что первое, что обсуждается, – как «Народный фронт» будет обыгрывать Рогозина, который предположительно должен туда войти. Это на самом деле пока открытый вопрос: что будет говорить Рогозин в течение ближайших нескольких месяцев и насколько активно это будет продвигаться. Потому что во всяком обертоне важна не только частота, но и амплитуда.

Важно не только то, что сказано, но и насколько хорошо это слышно, что из сказанного теми или иными политиками тиражируется, а что нет. Поэтому сейчас сложно предсказать, как будет разыгрываться перед выборами националистическая карта.

Новые поправки в статьи 280 и 282 Уголовного кодекса обосновываются в том числе ростом числа экстремистских преступлений. Но если говорить о насильственных экстремистских преступлениях, то такого роста сейчас не происходит вовсе. А если считать преступления пропагандистского характера, то динамику оценить невозможно, потому что непонятно, что относится к этим преступлениям, а что нет, это выясняется только в суде.

Я не спорю с тем, что в Интернете, как и во всех прочих средах, есть подстрекательские публикации. Но непонятно, почему нынешнего законодательства не хватает для того, чтобы с этим бороться. Есть уже довольно обширная судебная практика уголовных приговоров, в том числе по статьям 280 и 282, именно за преступления в Интернете. И это не составляло проблемы. Я сейчас говорю не о правомерности вынесенных приговоров, а только о том, что нет проблемы с правоприменением.

Поэтому я думаю, что есть два варианта. Более вероятный заключается в том, что хочется обозначить борьбу. Кроме того, это старый законопроект, прошлогодний еще, не знаю, почему он так долго добирался до внесения. И, возможно, он отражает какие-то устаревшие представления сотрудников правоохранительных органов о том, что здесь важно, а что нет.

Можно рассуждать о том, стало в Интернете экстремизма больше или меньше, но это абсолютно невозможно измерить. Когда Нургалиев сообщает нам фантастические цифры - 7500 экстремистских сайтов, - непонятно, что именно посчитано. Если это сайты, которые систематически ведут подстрекательскую деятельность, то их явно меньше семи тысяч, просто на порядок. А если считать, скажем, все записи «Вконтакте» с неполиткорректными высказываниями, то эта цифра тоже будет другая, но уже гораздо больше.

Вообще законодательство не различает, в какой среде сделано высказывание. Если вводятся ограничения на свободу слова, то они действуют вне зависимости от формы, в которой высказывание было сделано. Здесь важно одно: чтобы высказывание представляло общественную опасность и было сделано публично. Интернет сюда подходит, но не весь и не в одинаковой степени. Вот главная проблема, связанная с этими поправками.

Если посмотреть на изменение в 282-й статье, то оно вообще не имеет никакого смысла, потому что там и так говорилось, что это должно быть публичное высказывание, в том числе в СМИ. Теперь написано "в том числе в СМИ и Интернете». То есть по существу ничего не изменилось.

А вот в 280-й статье поправка весьма существенная и довольно неприятная. Там СМИ фигурируют только во 2-й части статьи, то есть в более тяжком варианте. То есть призывы к экстремистской деятельности, что бы это ни значило, если они осуществлены в СМИ, наказываются серьезнее – в качестве наказания предусмотрено только лишение свободы, никаких штрафов и обязательных работа. И теперь к этому приравнен Интернет.

Что будет считаться публичным, не очень понятно. На этот счет не существует общего мнения, к сожалению, ни в правовой науке, ни в комментариях к законодательству. Обычно в комментариях к Уголовному кодексу преобладает толкование слова "публичный" как "обращенный к неопределенному кругу лиц". Скажем, если я обращался не к двум собеседникам, а выступил на площади, сколько бы там ни было народу, это публичное выступление. С Интернетом это сложнее, потому что формально любая незакрытая запись в том же «Вконтакте» является публичной, ее может прочесть кто угодно. На практике же ее читают несколько человек, которые знакомы с автором. Основная масса авторов «Вконтакте» - это какие-то частные лица, подростки прежде всего. Это болтовня. И фактически любая болтовня, если она формально может рассматриваться как призыв, сразу подпадает под 2-ю часть 280-й статьи. А это нешуточная вещь – лишение свободы.

И есть еще формулировка, она даже несколько хуже – что значит доступно? Это не прописано в законодательстве толком. Интернет – это ведь не только общедоступные сайты, это еще много чего: та же почта, к примеру, она же тоже в Интернете лежит. Ну, допустим, моя почта закрыта паролем и в этом смысле вроде бы не публична. Но ведь я могу этот пароль дать нескольким людям, чтобы они могли мою почту читать, почему бы и нет? Есть закрытые форумы, в которые тоже вход под паролем, - публичное ли это место? Все это довольно загадочно, и разъяснять это никто пока, по-моему, не планирует.

Я могу только ожидать, что изменение обсуждаемых статей Уголовного кодекса приведет к тому, что будет больше дел из-за каких-то малозначительных эпизодов. И сейчас-то, наверное, половина дел по этим статьям – это преследование людей за какие-то малоприятные высказывания, но сделанные на каком-нибудь форуме или на заборе, то есть заведомо не очень-то публичные.

Тут есть такой чисто бюрократический элемент: борцам с экстремизмом надо же отчитываться. Конечно, трудно критерий публичности сформулировать в законе исчерпывающим образом: такой вопрос могли бы решать судьи в каждом отдельном случае. Но до таких тонкостей судебное рассмотрение никогда не доходит, это слишком сложно. Обычно ограничиваются тем, что признают: да, запись была общедоступной, следовательно, ее могли прочесть миллионы. То есть они никогда в жизни этого не прочли бы, но в принципе могли.

Бывают комические случаи, как в деле Саввы Терентьева. Было известно и публично растиражировано имя этого человека, довольно скоро стало понятно, в каком блоге это все было написано. Поэтому после того как это стало известно, гораздо больше людей это прочитало, чем до того. Вне зависимости от того, как квалифицировать само высказывание, понятно что заведение уголовного дела только привлекло внимание к нему.

Начнем с простого. "НСО-Север" была районным отделением НСО, их в Москве было несколько. Некоторые из этих районных отделений практически ничем не отличились, а вот "НСО-Север", как мы видим по приговору, очень даже отличилась. Их преступления описывались неоднократно, нет смысла об этом сейчас отдельно говорить. Но, похоже, даже по меркам НСО, которая не была мирной организацией, "НСО-Север" все-таки выделялась количеством преступлений.

Трудно сказать, какое это окажет влияние на развитие неонацистского движения. Думаю, что двоякое, как всегда бывает в таких случаях. Вот сегодня с утра уже были новости про то, что в какую-то синагогу бросили что-то взрывчатое и в какую-то прокуратуру – в разных концах Москвы. Возможно, это такая символическая месть за приговор. То есть понятно, что какую-то часть мобилизованной радикальной молодежи это только раззадоривает.

Но кого-то, кто еще недостаточно влился в ряды, это, может, все-таки отпугнет – приговоры-то тяжелые. Хотя трудно сказать, это никогда нельзя понять до конца. Тем более что, хотя процесс был закрытым и журналистов пустили только на приговор, по репортажам видно (и все это подчеркивают), что обвиняемые держались бодро, выкрикивали лозунги, вообще демонстрировали отсутствие раскаяния и сожаления.

Собственно, дело даже не в том, что они демонстрировали, а в том, что именно это широко известно публике о процессе, так что в некотором роде они продемонстрировали такой позитивный пример для националистической части молодежи. Имидж «белых героев» выдержан вполне.

Суд был военный, закрытый. Один из подсудимых дезертир, так что было формальное основание, некая зацепка, чтобы перевести это в военный суд. А насчет закрытости – были пожелания со стороны потерпевших и родственников потерпевших, потому что они опасались за свою безопасность. В общем, как мы знаем, эти опасения не лишены оснований. Но, возможно, были какие-то и другие причины. Потому что опасаться за свою безопасность потерпевшие могли во многих случаях, но суд закрывают не так часто.

Такие жесткие приговоры неонацистским группировкам приводят к снижению уровня уличного насилия, это безусловно. Мы отмечаем такую тенденцию, по нашим данным, это снижение довольно заметно. Скажем, если брать максимальный пик расистски мотивированного насилия, то в 2008 году наш центр насчитал 116 убитых, в 2009-м уже 84, в 2010-м – 37. Это снижение, и еще какое. К сожалению, не видно такого же резкого снижения по суммарному числу потерпевших. Но это и означает, что количество наиболее решительно настроенных бойцов уменьшается. Все-таки убить морально тяжелее и рискованнее. Убийства всегда расследуются тщательнее, чем все остальное.

Спад насилия в большой степени обеспечивается Москвой, которая, к сожалению, всегда в лидерах по расистскому насилию. И количество арестованных и осужденных именно в Москве очень велико. Собственно, это специфика московской полиции - во многих других местах этим, в общем-то, практически не занимаются.

Вдруг произошло продвижение в трех громких делах: передано в Мосгорсуд дело об убийстве антифашиста Ильи Джапаридзе, а дела об убийстве судьи Эдуарда Чувашова и антифашиста Ивана Хуторского объединены в одно производство, выявлен подозреваемый – националист Алексей Коршунов.

Почему именно сейчас? Дело в том, что государство – оно медленное. Обращать внимание на неонацистов оно начало лет пять назад по крайней мере. Но все процессы перестройки в правоохранительной системе происходят очень медленно, и, соответственно, результаты наступают небыстро. Каждое следствие по такому делу идет по году минимум, если только это не что-то совсем простое. Поэтому в совокупности получается такая большая отсрочка.

В данном случае (я не могу, конечно, знать наверняка, поскольку это оперативная тайна) понятно, что это связано отчасти с делом Никиты Тихонова. Потому что он был не сам по себе, он входил в определенный круг лиц, и этот круг лиц не то чтобы совсем никому неизвестен. Эти люди разрабатываются, правда, опять же медленно, но неотвратимо. Я думаю, что рано или поздно сядут все, кто в этот круг входил. Кроме тех, кто сотрудничеством «заслужит» себе свободу.

Кроме того, я подозреваю, что эффективно работающих оперативников в сущности не так много. Они заканчивают с одним, переключаются на другое. И так постепенно от одной маленькой группы к другой двигаются. А на периферии этого процесса много менее эффективных людей расследуют все, что попадается под руку, – где получше, где похуже, где совершенно проваливают дело. Но вот эти центровые дела расследуются лучшими из тех, кто у нас есть.

Безусловно, дело Тихонова сыграло здесь свою роль. Специфические обстоятельства громкого преступления побудили сосредоточить на нем больше ресурсов. А где больше усилий прилагается, там все-таки и результатов больше. Я думаю, что если бы начали разрабатывать любого человека, достаточно важного для этой среды, так, как разрабатывали Тихонова, то вокруг него тоже нашли бы много интересного. И я думаю, что так оно и будет: возьмут кого-то следующего, начнут искать вокруг него. Таким образом часто и находятся виновные в каких-то давних преступлениях, которых уже никто не чаял раскрыть.

Очевидно, много сказал Опер. Скажем так, он сказал очень много явно для того, чтобы прийти на суд своими ногами, а не оказаться арестованным. Если человек пришел давать показания публично, значит, он уже достиг взаимопонимания со следствием. Это, несомненно, договор. Собственно, так всегда бывает: дела о каких-то группировках в принципе не могут расследоваться, если кто-то не начинает сдавать своих. И за то, что он сдает, ему должна быть какая-то поблажка. Таких случаев много. Можно возмущаться, что люди уходят от ответственности за какое-то совершенное ими преступление, но иначе действительно нереально раскрыть многие подобные дела. И это не только российская практика.

Думаю, что в центре тут был все же не «Русский образ», как может показаться на первый взгляд. Мне кажется, что было бы правильно обозначить эту среду скорее как некую олдовую тусовку, связанную с «ОБ-88» и «Комбатом-18», и их каких-то более молодых товарищей. «Русский образ» является лишь одним из порождений этой тусовки, наиболее легальным.

Среда, связанная с «Комбатом-18» и «ОБ-88», - это в самом деле «лучшие люди», можно сказать, российского неонацистского подполья. И то, что ими занимаются, это естественно. Что касается кураторов, то кураторы есть у всех – у вас, у нас, у них, всем положены кураторы. Это совершенно не мешает параллельно кого-то расследовать.

В какой-то момент с какими-то неонацистами могут играть в политические игры, и этим занимаются одни люди; потом ситуация поменяется, и они либо станут не нужны больше для политических игр, либо будет другая потребность, либо они слишком зарвались – всякое может быть. Тогда приходят другие люди и другими методами начинают с ними работать уже как с обвиняемыми. И этот переход из одного статуса в другой очень легкий, любое подполье через эту историю обязательно проходит. Вообще надо еще сказать, что все эти люди высокого о себе мнения. Румянцев тоже говорил, что у него личные связи с ФСБ и что он этими связями прикрывает НСО. Как ему помогли его связи в результате? Ему помогло только то, что он сдал других. А вовсе не связи.