1 марта на суде по делу о выставке «Запретное искусство» начался допрос свидетелей защиты. Первым свидетелем со стороны защиты, сегодня в суде выступил и ответил на вопросы адвокатов, одного из подсудимых, прокурора и судьи московской художник Дмитрий Гутов, участник той самой выставки, за которую нас с Андреем Ерофеевым судят. Показания художника Гутова были настолько интересны и убедительны и говорил он настолько открыто и доброжелательно, притом не обходя ни одного из острых углов, что, как мне кажется, это произвело впечатление даже на прокурора, который, на мой взгляд, первый раз за весь процесс явно растерялся и не знал, что сказанному Гутовым противопоставить и чем его «уесть». К сожалению, в зале на 90 процентов и сегодня присутствовали только сторонники обвинения, прессы тоже было на удивление мало. Хотели прислать своего корреспондента «Известия», но не прислали. А зря, читателям «Известий» это было бы интересно. Хочу напомнить еще раз, что процесс по делу о выставке «Запретное искусство» не просто уголовный и не простое «бодание» с государством двух сидящих на скамье подсудимых неуживчивых людей, являющихся частными лицами, а речь на суде идет о важных и принципиальных для нашей российской культуры вещах, даже в вопросах прокурора, которые он задал Гутову, это сегодня волей-неволей прозвучало.

Для меня процесс по выставке «Запретное искусство-2006» не просто уголовный (так же как и предшествующий процесс по делу о выставке "Осторожно, религия!", на котором меня осудили как директора Музея и центра имени Андрея Сахарова, где эта выставка состоялась в 2003 г., за разжигание межнационльной и межрелигиозной розни), но поневоле - идеологическая и политическая трибуна для защиты и привлечения внимания общества к тому, что для меня важно и как для бывшего директора Музея имени Сахарова, и как для гражданина, и как для человека. Не рассматривать этот процесс в качестве идеологического и политического и не использовать этот процесс в качестве трибуны я не могу, это было бы "самоуничтожением".

В суде я защищаю свою, Музея и центра имени Сахарова (как я ее понимаю) и куратора выставки Андрея Ерофеева правоту по трем вопросам.

1) По моему убеждению, выставка "Запретное искусство-2006" представляет собой значительную и интересную кураторскую работу, я расцениваю ее как достижение и в плане экспозиционного искусства, и в плане того, что куратору удалось собрать и показать на этой выставке ряд интересных произведений современных художников, в том числе широко известных в России и за рубежом. Свидетели и эксперты обвинения считают, что показанные работы «не искусство» и не представляют художественной ценности, направлены на оскорбление верующих, а экспозиционное решение выставки — также намеренно оскорбительное.

В своих ответах на вопросы адвокатов Дмитрий Гутов убедительно показал, что утверждения обвинения основаны на заблуждении и непонимании языка современного искусства и что смысл «вменяемых в вину» произведений с точки зрения искусствознания и современных художников противоположен тому, что говорится о них стороной обвинения..

2) Для меня как директора Музея и общественного центра имени Сахарова (на момент проведения выставки «Запретное искусство») ее цель в плане культурной и художественной проблематики заключалась в том, чтобы привлечь внимание и артсообщества, и интересующейся современным искусством публики, и правозащитников к проблеме существования административной цензуры (самоцензуры) в деятельности музеев, галерей, выставочных залов и ряда других учреждений культуры, обусловленной не художественными требованиями и не художественным качеством работ, а политическими соображениями, религиозными нормами и требованиями общественной морали. Другим аспектом этой же цели было поставить на обсуждение - посредством проведения выставки «Запретное искусство» и организации в рамках выставки соответствующей дискуссии — вопроса о выработке правомерных и обоснованных внехудожественных критериев административной цензуры в деятельности учреждений культуры (любой руководитель музея и галереи сталкивается с этими вопросами и понимает, о чем речь). Проблема самоцензуры и административной цензуры, по моему мнению (я знаю это по собственному опыту), достаточно значимая, острая и реальная для руководства многих учреждений культуры, равно как для многих современных художников и для людей, интересующихся и ценящих современное искусство.

Иными словами, художественно-культурная цель выставки "Запретное искусство" (которой выставка частично достигла) заключалась для меня в том, чтобы привлечь внимание публики и арт-сообщества к обсуждению и решению принципиальных вопросов: какие работы можно, а какие нельзя показывать и почему? Где и как в России возможно показывать те острые и интересные произведения актуального искусства, которые множество потенциальных зрителей (в числе которых много верующих) считают религиозно-кощунственными, антигосударственными, безнравственными, антихудожественными, вызывающими ненависть к православию и т.п.

На заданные Дмитрию Гутову в суде вопросы: «Сталкивались ли Вы или Ваши коллеги за последние годы при принятии решения о демонстрации произведений актуального искусства (в музеях, галереях, выставочных залах) с проблемой и практикой самоцензуры или административной цензуры — не по художественным причинам, а в связи с с политическими соображениями, религиозными нормами или требованиями общественной морали? - ответом было: «Безусловно, да»;

«Безопасно ли для учреждений культуры показывать те работы актуальных художников, которые сотрудники и кураторы считают интересными, а множество потенциальных зрителей (в числе которых много верующих) могут счесть кощунственными, антигосударственными, безнравственными, антихудожественными произведениями? Где художникам можно и безопасно показывать такие работы? - ответом было: «Таких мест сегодня в России нет»;

На вопрос: «Свидетели обвинения и многие другие люди говорят, что ряд показанных на выставке "Запретное искусство" произведений оскорбляет их человеческое и гражданское достоинство и религиозные чувства, считают несколько произведений кощунством с религиозной точки зрения и говорят, что эти произведения недопустимо показывать по государственным, религиозным и нравственным мотивам (причинам), поэтому мой вопрос - правильно или нет, с учетом сказанного, по Вашему мнению, поступил Музей и центр имени Андрея Сахарова, показав выставку «Запретное искусство — 2006»? ответом Гутова также было: «Да, правильно».

3. Для меня как бывшего директора Музея и общественного центра имени Сахарова ясная политическая цель проведения выставки «Запретное искусство» состояла в утверждении Музеем и общественным центром имени Сахарова - естественным для учреждением культуры способом, выставочной деятельностью - определенных «сахаровских» ценностей. Я полагал (и считаю это правильным и сегодня), что демонстрация на выставке «Запретное искусство» ряда работ, в которых религиозные символы и образы «использовались» художниками не для выражения веры в Бога, а для передачи совсем других идей, явочным путем утверждала светский аспект (модус) отечественной культуры, светский характер российского государства и институционально светский характер (статус) территории Музея и центра имени Сахарова - в противоположность поощряемым и поддерживаемым российской властью и вызывающим у меня резкое и принципиальное неприятие претензиям РПЦ на духовное и идеологическое господство в российском обществе. Большинство свидетелей обвинения, напротив, говорили, считают и публично выступают за то, что русские, российское государство, российское общество и российская культура уже стали или должны стать православными.

На мой вопрос «Согласны ли Вы с тем, что выставка «Запретное искусство» соответствует светскому аспекту отечественной культуры, конституционному светскому характеру российского государства, конституционному плюралистическому характеру российского общества и институционально светскому характеру (статусу) территории Музея и общественного центра имени Сахарова?» Гутов дал ответ: «Согласен».

Мне кажется, есть очень серьезный конфликт между искусством (или культурой, если шире говорить) и некоторыми слоями общества. И надо с этим конфликтом что-то делать. Со всех сторон.

Существует пропасть между теми, кто занимается искусством профессионально, и теми, кто имеет о нем очень слабое представление. Это огромная общественная проблема, на мой взгляд, и есть разные способы ее решения. Такие заседания только обнажают эту проблему, но не помогают никаким образом ее ни разрешить, ни облегчить. Но хотя бы они ее ставят.

На мой взгляд, людям, которые знают искусство и любят искусство, и в голову бы не пришло выдвигать подобные абсурдистские обвинения. Если бы с детства учили истории искусства, пониманию искусства, то ничего подобного не было бы.

Но мы находимся в ситуации, когда готовятся несколько специалистов в год на всю многомиллионную страну. И тех фактически не учат современному искусству. Образование осталось все еще с советских времен, где двадцатому веку уделялось, не считая соцреализма, мизерное внимание или вообще никакого. Даже специалисты с высшим гуманитарным искусствоведческим образованием не знают, что реально происходит в искусстве.

Эта ситуация будет все время оборачиваться такими конфликтами. Непрерывно.

Раз дело дошло до суда, нужно действовать уже не перформансами, а оперировать юридическими фактами. Я собираюсь участвовать в суде в качестве свидетеля защиты, сейчас как раз консультируюсь с адвокатами Самодурова и Ерофеева.

Выставка "Запретное искусство" была скорее исследовательская, там были представлены работы, которые по разным причинам были сняты с других выставок и долгое время оставались безвестными. Эти работы, дабы они, не дай бог, не оскорбили чьих-то религиозных чувств, были спрятаны за стеной, и чтобы их увидеть, нужно было заглянуть в глазок. Таким образом устроители выставки хотели обезопасить себя от нападок неуравновешенных и социально гиперактивных граждан. Но это не помогло. Такие граждане, как оказалось, могут возбудиться, даже лично не ознакомившись с выставкой, а прочитав газеты или послушав знакомых.

Все эмоциональные переживания нужно оставить позади, нужно переоценить, перебороть эту ситуацию. Можно долго сетовать на то, какие плохие власти, но это бесполезно, полезно понять, как подобные ситуации можно гасить юридическим путем.

Я с интересом прочла заметку Веника Дмитрошкина «Шалом, православные» о суде по делу о выставке «Запретное искусство». Любопытные наблюдения. Сама бы сходила посмотреть.

Но Юрий Самодуров просит меня на суд не ходить, чтобы в случае чего можно было вызвать меня как свидетеля.

Что ж, свидетелем защиты на этом суде я, если понадобится, с удовольствием выступлю. Но выступлю именно в защиту людей, судить которых, на мой взгляд, не за что. Какой бы некорректной, глупой и пошлой затея подобных выставок ни была, состава уголовного преступления в этом нет. На подобные выставки вообще не надо обращать внимания, не то что преследовать или судить. Я смогу это объяснить не только с юридической точки зрения, но и с нравственной, именно как верующий и церковный человек.

Но вот тезису Самодурова о противостоянии Сахаровского центра Церкви я крайне удивлена. Тогда, в 2003 году, Самодуров писал о ситуации по-другому.

Я не знаю, какие ценности, по мнению Самодурова, предали его друзья и коллеги, и какие ценности вообще могут утверждать подобные выставки. По-моему, они как раз отрицают любые ценности, либо глумятся над ними. Или просто помогают бездарностям скандально прославиться.

А я-то всем тогда говорила, что Сахаровский центр просто помещение предоставил художникам и сам ни при чем. И если разобраться, это действительно так. Эстетические пристрастия Юрия Самодурова — это его личное дело, и коллеги по Фонду Сахарова не обязаны их разделять. Среди них, коллег, есть много людей, которые защищали Самодурова, я и сама его защищаю и возмущена уголовным преследованием и тем, как оно было организовано. Но кроме Юры Самодурова я не встречала в этом окружении людей, которые от этой выставки были бы в восторге, или, тем паче, признавали ее общественный вес или какую-то там ценность.

Подобные выставки — дело пустое, не стоящее обсуждения, а суд над Самодуровым и Ерофеевым — это кафкианский процесс на пустом месте.

И уж никак не могу согласиться, что подобные выставки — это метод противостояния церкви, да и вообще чему-либо.
А вот в публичную дискуссию с Юрием Самодуровым на тему общества и церкви я бы вступила. И именно дискуссиями решаются подобные проблемы, а не скандальными выставками.

Наш суд по выставке «Запретное искусство – 2006» долго уже идет, у нас скоро два года подписка о невыезде. И понятно, что собственное отношение к этому развивается. Я свое много раз высказывал, оно не оставалось одним и тем же. Я писал об этом («Искусство табу», к примеру).

На данный момент я пришел к мысли, что это дело, вообще говоря, мы проиграли. Не в судебном плане. В суде приговор будет обвинительный – это понятно. Но мы проиграли дело о выставке «Запретное искусство – 2006» потому, что те ценности, которые я разделяю, наши ценности, их, в общем-то, предали.

Что я имею ввиду? Музей и общественный центр имени Андрей Сахарова – это единственное учреждение культуры в стране, которое выполняет функции музея и одновременно общественного центра. Это не значит, что функция общественного центра – предоставлять помещение разным общественным организациям для проведения их встреч и т.д. Это значит, что мы брали на себя миссию говорить об острых и важных проблемах как музей имени Сахарова, и говорили об этом как учреждение культуры. Теми средствами, которые для культуры адекватны и естественны.

Для меня, в отличие от Андрея Ерофеева, речь идет не только об искусстве, но и о вызове Русской православной церкви (РПЦ). Я чувствую это как ее претензии на духовное и идеологическое господство в нашем обществе. Я этих претензий не принимаю, меня они дико раздражают. Выставка «Осторожно, религия!» оказалась узловым, поворотным моментом. Я совершенно не ожидал, что эти претензии сфокусируются на этой выставке. Это получилось таким катализатором.

Музей и общественный центр Сахарова выступил тогда единственным институтом, который прямо выставкой «Осторожно, религия!» заявил, что мы против претензий РПЦ на духовное идеологическое господство в обществе. Дальше церковь сумела очень много сделать. Священники в армии появились. Сейчас уже второй так называемый учебник написан по православию. Эти события в течение этих лет как-то развились, и я не вижу ни одного института, который бы этой тенденции противостоял, кроме правозащитников. Была какая-то группа учителей, которая как могла сопротивлялась. Но дело в том, что это не институты, это была группа единомышленников, которых это тревожит.

Когда появилась выставка «Запретное искусство – 2006», для меня речь шла о противостоянии этим претензиям церкви. Там три предмета являются центром особого внимания, спора и конфликта. Первое – это религиозные символы не для выражения веры в бога, совершенно в другом контексте для выражения каких-то других идей и отношения художника к тому, что происходит. Второе – это границы эротики и порнографии, третье – использование нецензурной лексики в искусстве. Это часто необходимо и оправданно в современном искусстве. Хотя часто можно и без этого обойтись.

Я считаю, что наши ценности предали. Потому что на процессе по выставке «Осторожно, религия!» участником процесса был Музей в лице меня как директора. И это придавало противостоянию определенный статус. Т.е. был субъект по процессу – Музей. А сейчас на процессе бодаются уволенный из Третьяковской галереи Андрей Ерофеев и практически уволенный из Музея имени Сахарова Юрий Самодуров. Я говорю «уволенный», потому что я подал заявление об уходе по собственному желанию после того, как мне сказали: «Мы приняли решение вас сменить». Это решение было в основном из-за выставки, но не только, были и другие конфликты между мной и учредителями.

Получилось так, что для общественного мнения в этом суде РПЦ противостоят бывший куратор, заведующий отдела Третьяковки Андрей Ерофеев, хотя он делал эту выставку не как завотдела Третьяковки, а как искусствовед, и я, который делал выставку в качестве директора Музея и после этого стал никем. Т.е. меня сделали никем. И получается, что с одной стороны против нас церковь действует руками «Народного собора» и ряда других организаций, а на этой стороне субъекта нет.

Ни один институт культуры в этом суде не отстаивает право на светское государство, на светское пространство деятельности для институтов культуры, где цензура церкви неуместна, где она не принимается. Может быть плохое искусство, может быть хорошее, но это искусство не оглядывается на то, что считают РПЦ и верующие. Должна быть у светского такая территория, и ее должен кто-то защищать. Раньше это защищал Музей и Общественный центр им. Андрея Сахарова. И даже если найдется галерея, которая покажет эту выставку, это будет лишено уже политической координаты, это будет внутри искусства.

Мы говорили о том, что это будет программа на несколько лет. Мы объявили об этом на выставке «Запретное искусство – 2006». Дальше мы хотели сделать «Запретное искусство – 2007», «Запретное искусство – 2008», «Запретное искусство – 2009». Уже прошло три года, когда этого никто не сделал. Музей Сахарова от этого отказался. Музей в этом смысле эти ценности предал. Члены Фонда Сахарова не считают это искусством, к сожалению. В этом смысле они не одиноки, это не считает искусством масса людей. Не только Светлана Алексеевна Ганнушкина, Сергей Адамович Ковалев или Елена Георгиевна Боннэр. Для них это все что-то ужасное и непонятное.

Но дело не в этом. Неважно, насколько это нравится или не нравится, насколько это любил сам Андрей Дмитриевич Сахаров. Я видел подписи в нашу защиту от Боннэр и Ковалева, но одно дело сказать, что за это нельзя судить, другое дело – показать выставку «Запретное искусство – 2007», «Запретное искусство – 2008», «Запретное искусство – 2009» на своей территории, придав этому принципиальное политическое звучание. Показать, что мы не принимаем политических претензий РПЦ на духовное господство в обществе.

Субъект, который не принимал, – пропал. Музей был таким субъектом, когда я был его директором. В этом суде его нет. Поэтому в общественном мнении этот процесс существует как препирательство странных, конфликтных, неуживчивых людей, которым чего-то нам не хватало. Как сказал Сергей Адамович Ковалев на Радио «Свобода» обо мне: «Вы хотели скандала, вы его получили».

Был бы я директором другого музея - я бы, наверное, побоялся провести эти выставки. Я и здесь думал... боялся и на самом деле не хотел скандала. Но я не хотел уступить, я не мог уступить. И не жалею, хотя меня за это поперли из музея. Я считал своим профессиональным долгом говорить об острых проблемах, в том числе языком современного искусства. Это стало той точкой, которая, оказывается, всех задела. У других конфессий, кстати, претензий таких нет. Они есть только у РПЦ.

Не знаю почему, но так получилось, что совсем недавно я не особо интересовался судами и следить за процессами предпочитал, не мучаясь на твердых деревянных лавках в душных тесных кабинетах. Конечно, на судах я был. Сначала судили моих друзей, которые просто пришли к отделению милиции. Потом судили моих друзей, которые вышли на законную акцию в центре Москвы. Ходил на суд Ходорковского и Лебедева. Но это было, скорее, редкое развлечение.

А с начала года стал посещать процесс Всеволода Остапова, увидел своими глазами, что количество зрителей напрямую влияет на поведение судьи и государственного обвинителя во время процесса. Также из чистого интереса посетил суд (ну в этой стране это все еще называется судом) над Ерофеевым и Самодуровым.

Сначала меня приняли за «своего» и стали что-то объяснять про то, что «Народ есть, нет нации. И название «нация» нужно заслужить». Потом, когда выяснилась принадлежность, «зрители» стали замолкать при моем приближении: «Ишь, подслушивает!» Зайдя в зал, я поздоровался со всеми: «Шалом, православные!». Зрители немного подвисли, но после перевода на «национальный язык» хором начали шептать молитвы и проклятия. Потом удалось пообщаться с Юрием Самодуровым о том, что странно выглядят заявления «православных граждан» к господину Чуеву, которого на «православном языке» называют «содомитом». Данное высказывание видимо совсем шокировало окружающих, потому как не требовало дополнительного перевода. Говорят, что эти зрители также боятся фотоаппаратов и видеокамер (наверно в их понимании «там живет аццкий сотона»), но я еще не проверял.

Таганский суд (204 кабинет) слишком похож на какой-то базар из азиатских сказок: зрители спокойно входят и выходят во время заседания, могут обсуждать свои повседневные проблемы (при этом не особо понижая голос), могут есть и пить в зале, могут громко высказываться в адрес обвиняемых и их адвокатов и могут громко и вслух оскорблять их или командовать «заткнуться». Прокуроры могут спокойно опаздывать на полтора часа, судья их почему-то в этом случае будет ждать, а заодно их придется ждать и всем остальным. Секретарь может стоять своей нижней половиной в зале, а головой в совещательной комнате, при этом с кем-то там разговаривая. Судья может не делать замечания зрителям за неуважение (хотя наверно там и уважать нечего) суда даже после просьбы адвокатов. Так что это не суд, это некое помещение с людьми, которые почему-то по-разному одеты и сидят на разных сидениях.

10 и 11 февраля обвинение заканчивало свою часть. Уже были допрошены свидетели, которые от кого-то и где-то слышали по радио о выставке и сильно возбудились от этого на почве своей религиозной и национальной ненависти. Судья хотела зачитать материалы обвинения, но адвокаты встали на защиту закона и обязали судью не нарушать УПК, поэтому материалы пришлось зачитывать прокурорам. Государственное обвинение состоит из двух достаточно молодых капитанов юстиции, которые совершенно не владеют речевым аппаратом (тихий голос, плохая дикция и маленький словарный запас), поэтому разобрать, что они читают, слишком сложно. А поскольку все 13 томов дела состоят из однотипных заявлений («не видел, но оскорбился»), документы зачитывались следующим образом: «Страница 1 – заявление, страница 3 – заявление… страницы с 57 по 79 – статьи из интернета». Они зачитали какую-то бумажку с умными словами о «семантике значения» без начала и конца, без подписи, без авторства и без даты, на вопрос защиты: «Что вы сейчас зачитали», был дан ответ: «Слушать надо было». Они зачитали заключение эксперта-филолога о том, что «некоторый художники не имеют права называть себя художниками, так как не имеют художественного образования, и картины надо приравнивать не к предметам искусства, а к плакатам и транспарантам». Зачитали экспертное заключение психолога, который считает, что «рисование черной икрой нужно приравнивать к нанесению черной икры на могильные камни». Заодно зачитали обращение в прокуратуру 10-летней девочки (учись стучать смолоду, помни подвиг Паши Морозова!), которая о выставке узнала от бабушки и тоже возбудилась, чем только успела. Туда же – благодарственного письмо от «Объединения православной молодежи» (кстати, кто эта «молодежь» я пытался выяснить, но безуспешно).

Прокуроры краснеют, бубнят. Адвокаты спрашивают – прокуроры хамят в ответ. Обвиняемые пытаются выяснить, кто и в чем их обвиняет, на что получают хамские высказывания зрителей. Всего один раз судья сделала замечание зрителям, которые прямо велели адвокату заткнуться, но замечание было сделано каким-то извиняющимся тоном в духе: «Ну зачем вы мешаете, адвокат же имеет право высказываться в защиту...» Зато почему-то на просьбу прокурора судья среагировала очень оперативно, сделав замечание Андрею Ерофееву.

Конечно, это не суд. И дело даже не в том, что нельзя судить по УПК художников за их творчество и галерейщиков за их смелость. Дело в том, что нельзя допускать, чтобы банда (вернее – «организованная преступная группировка по предварительному сговору») непонятных личностей на основании чужих домыслов, не имея собственного мнения, решала, что можно рисовать, а что нет. Но я предлагаю всем сходить на этот процесс, можете взять с собой бутерброды-салаты-супы на случай если проголодаетесь (не знаю, есть ли микроволновка в совещательной комнате, но думаю об этом можно спросить). И еще предлагаю посмотреть экспонаты выставки «Запретное искусство 2006», а потом выступить в качестве свидетелей защиты. Кстати обвинение свою часть закончило, и теперь начинается представление доказательств защитой.

В Петербурге памятник Сахарову мне очень нравится. И площадь такая маленькая. Очень удачно получилось.

Я считаю важным не просто формально решить, взять и сделать. Есть ощущение, что это превращается немножко в какую-то бюрократическую игру.

У меня пока чувство, что какое-то там есть второе дно, третье дно. Я не очень понимаю мотивы, а хотелось бы видеть все-таки мотивы людей, которые хотят конкретно этот памятник.

Если будет какой-то замечательный памятник, так это хорошо. Но я вообще не представляю, чтобы замечательный памятник в этой ситуации возник. Опять будет какой-нибудь Церетели или Рукавишников (памятник Достоевскому). Такого памятника, как в Петербурге, я думаю, не будет.

Просто памятник не нужен. Нужен хороший памятник. Для того чтобы возник хороший памятник, нужно какое-то настроение и путь его создания.

Вопрос о 282 статье очень серьезный, непростой и «многосоставный». Я посмотрел, что есть в Интернете о 282 статье и случаях ее применения. Меня поразила невероятная активность и заинтересованность публики, число ссылок на вопрос о 282 статье УК - НЕСКОЛЬКО СОТ ТЫСЯЧ. К моему удивлению, множеством лиц (русскими националистами и православными - как они сами себя называют) статья 282 расценивается как русофобская, НАПРАВЛЕННАЯ ПРОТИВ РУССКИХ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ.

Другая, гораздо меньшая часть высказывающихся, воспринимает эту статью как антинацистскую, антирасистскую, но при этом тоже критикует и формулировки статьи, и практику ее применения.

Поэтому первое, что хочу отметить: столь разное понимание разными общественными группами смысла и задач применения 282 статьи УК является, возможно, САМОЙ большой и серьезной проблемой (независимо от того, коренится ли она в формулировке статьи, практике применения или взглядах тех, кто на эту тему высказался), от которой зависит все остальное. Разноречия по поводу понимания смысла, задач и практики применения 282 статьи УК, судя по интернету, настолько велики, что на вопрос, которым я невольно задался - «Может ли эффективно и единообразно применяться ст. 282 УК правоохранительными органами, если разные группы общества толкуют и понимают ее прямо противоположным образом?» - реалистический и честный ответ будет: «Не может».

Отсутствие консенсуса в понимании содержания и задач 282 статьи УК вытекает из отсутствия консенсуса в обществе и в среде работников юстиции по поводу оценки самих явлений, которые должны или не должны «подпадать» под 282 статью. Ограничусь несколькими примерами. Для меня самого, например, самоочевидно, что применение 282 статьи к членам мусульманской партии Хизб-ут-Тахрир, пропагандирующими и обсуждающими в своем кругу или даже за его пределами мирное и добровольное введение халифата и шариата для «мусульманских регионов», а может быть, и для всей России, это - политически мотивированные судебные процессы и приговоры за идеологическую деятельность, которая, если судить честно и объективно, неприятна и неприемлема и воспринимается как угрожающая 99,99% населения России, но, по-моему, никак не является уголовным преступлением. А ведь по 282 статье УК сегодня в России уже осуждены и отбывают наказание несколько десятков (видимо, около сотни) лиц, обвиненных в членстве в Хизб-ут-Тахрир, хотя никто из них не замешан (судя по приговорам) ни в совершении актов насилия, ни в одобрении каких-либо актов насилия, совершенных другими лицами. В моем понимании и понимании многих, эти лица являются узниками совести в чистом виде, так как они осуждены за пропаганду убеждений (очень архаичных и нелепых, по-моему), но ведь в убеждениях и действиях «хизб-ут-тахрировцев» нет ненависти и пропаганды и тем более актов насилия к тем, кто эти убеждения не приемлет.

В то же время все помнят, как совсем недавно работники милиции и прокуратуры всячески и почти демонстративно избегали квалифицировать по 282 статье УК многочисленные случаи убийств и избиений на улицах лиц неславянской внешности, выходцев из стран Средней Азии, Африки, Вьетнама и др., совершавшиеся явно намеренно и по мотивам (убеждениям) национальной ненависти, расизма, ксенофобии и реального политического экстремизма. Сейчас практика избегания правоохранительными органами применения 282 статьи в связи с подобными преступлениями вроде бы ушла в прошлое, но надолго ли это положение сохранится, неизвестно.

Поэтому мой ответ на вопрос «нужна или нет 282 статья УК» таков: на данном этапе властям, политикам, гражданским активистам, правозащитникам, адвокатам, журналистам необходимо открыто и прямо высказываться и обсуждать суть каждого применения (или необоснованного неприменения) 282 статьи УК - насколько применение этой статьи оправданно, насколько объективно следствие, насколько справедлив/несправедлив приговор и т.п.

Только публичное и постоянное обсуждение - но обсуждение квалифицированное - как можно надеяться, сдвинет в сторону консенсуса понимание содержания и задач применения 282 статьи, родит лучшее понимание ее недостатков и достоинств в глазах разных групп общества и сотрудников правоохранительных органов. Как бы ни комментировать и ни менять эту статью сейчас, существующие разноречия не позволят быстро и кардинально, и в заметной степени уменьшить разноречия в понимании содержания какой-либо иной редакции 282 статьи или того, что со временем может прийти ей на смену. То, что в УК открыто и честно должно быть сказано о преступлениях, совершенных по националистическим, расовым, ксенофобским мотивам, у меня почти не вызывает сомнений, ведь мотивы преступлений - существенная причина их совершения, и эти мотивы надо понимать и выявлять. По-моему, первый номер бюллетеня антифашистского «Комитета 19 января», который я читал, косвенно говорит в пользу этого мнения.

Что касается моего личного опыта, в связи с обвинениями меня и нескольких моих коллег по делам о выставках «Осторожно, религия!» и «Запретное искусство-2006» в совершении преступления по ст. 282 ч. 2. Эти два судебных процесса дают много материала для обсуждения и понимания обществом - как возникают дела по 282 статье УК в случаях идеологических обвинений - по сути, обвинений в идеологическом диссидентстве. Дела о выставках «Осторожно, религия!» и «Запретное искусство», по-моему, есть дела об идеологическом диссидентстве, и в этом отношении они подобны делу о пропаганде идеологии Хизб ут-Тахрир.

Обсуждение и понимание того, что же прокуратура и суд считают виной и доказательствами вины в подобных процессах, очень важно. Свидетели обвинения по делу о выставке «Запретное искусство» написали в своих показаниях и постоянно говорят суду о ненависти, которую они испытывают к организатором выставки, и о том, что выставка оскорбляет их религиозные чувства. Возникает вопрос: могут ли эти слова свидетелей обвинения (в части ненависти их слова, безусловно, искренни) быть единственным практически «доказательством» при обвинении людей в совершении уголовного преступления по ст.282? Оказывается, могут.

Хотел бы в связи с этим заметить, что в тексте самой 282 статьи УК есть, мне кажется, неточность (в формуле статьи говорится «о действиях, направленных на разжигание ненависти по признаку религии т.п.» вместо того чтобы говорить «о вызванных ненавистью действиях, причинивших ущерб достоинству личности, здоровью, имуществу потерпевших или работе учреждений или общественному порядку…»), которая очень на руку и следствию и прокурору, так как позволяет им не утруждать себя сбором и предъявлением доказательств фактов: действительно ли именно выставки «Осторожно, религия!» и «Запретное искусство-2006» вызвали у кого-либо (и кого именно?) ненависть к православным верующим, действие которой они почувствовали на себе.

Все зависит от того, что говорит человек. Если он призывает к убийству людей какой-то определенной национальности, позволяет себе антисемитские, ксенофобские высказывания – такие высказывания должны быть уголовно наказуемыми. Слово тоже может убивать, призывы к убийству людей, которые не нравятся тому, кто призывает их убивать, это очень опасная вещь.


В Уголовном кодексе должна остаться 282-я статья, но здесь нужно говорить о правоприменении, чтобы не было злоупотреблений. Мы помним, что Юрия Самодурова, организовавшего выставку "Запретное искусство", тоже посчитали экстремистом.


К этой статье должны быть комментарии, которые объяснят, что именно имеется в виду, чтобы эта статья не была дубиной для борьбы с противниками власти, что распространено в нашей стране. В каждом конкретном случае нужно тщательно разбираться.

На Западе, к примеру, за слово предусматривается административное наказание. Все призывы к насильственным действиям должны жестко пресекаться, потому что они очень опасны. Бывает, что у группировок, призывающих к борьбе с "нерусскими", потом находятся последователи, которые их слова воспринимают как руководство к действию. В таких случаях слово оказывается страшным орудием.