Перефразируя великого Даниила Хармса, в очередной раз меланхолически заметим, что "опять об Сталина" спотыкаемся мы во мгле и мути нашей, с позволения сказать, общественной жизни.

Страсти, так сказать, кипят, не затихая. Вот, появилось, например, обращение целого ряда правозащитных организаций прямиком к мэру Лужкову, призывающее его "не превращать общенародный праздник в гражданское противостояние" и не вешать в столице портреты державного упыря.

В целом разделяя пафос обращения, хочу сказать, что ладно, чего уж там - пусть будет. Чего ж стесняться - должны же мы все-таки четко представлять себе, где и вместе с кем мы живем. Можно подумать, что отсутствие портретов так уж прямо станет ярким свидетельством того, что грядущие парадные мероприятия действительно станут "общенародным праздником". Не станут. Мне, например, совместно с духовными наследниками смерша праздновать нечего. Хоть с портретами, хоть без. Мой праздник - это праздник моих родителей, переживших войну. Вот я и поеду в этот день на кладбище.

Еще авторы обращения пишут: "Размещение портретов Сталина провоцирует спонтанную реакцию москвичей".

А как же! Конечно, провоцирует. Не может не спровоцировать. Ну и хорошо, по-моему. Я даже жду с некоторым нетерпением этих "спонтанных реакций" и азартно гадаю, какие веселые творческие формы оно примет. Может все это оказаться очень весело, если напрячь творческую волю. А ее у свободных москвичей достанет, я думаю.

Вспомним, как в школьные годы многие из нас (хулиганы, разумеется) разукрашивали портреты в учебниках. Некоторые делали это очень талантливо и изобретательно. Те, кто попроще, заурядно пририсовывали пышные усы к физиономии, допустим, академика Лысенко. В данном случае усы уже есть. Так что надо думать. Придумают - я уверен.

Еще авторы пишут о возможности "гражданского противостояния". Друзья, если бы этого самого противостояния не было ДО портретов, то дико себе представить, что какие-то портреты могут его пробудить.

Меня эти портреты не пугают - я на них насмотрелся за свою жизнь. О том, кто такой Сталин, мне известно точно и неопровержимо независимо от того, висят в моем городе его портреты или не висят.

Резюмируя все сказанное, хочу закончить словами старой частушки, начало которой я не помню (что-то там про сиськи, которые продавались на базаре), а концовку помню хорошо: "Мне давали пятьдесят. Ну их на х... - пусть висят".

Ну вот - побывал-таки и я в суде. Буквально сегодня. Первый раз в жизни, между прочим, - не шутка. Побывал и выступил. В качестве свидетеля. Свидетеля защиты.

Об этом деле говорят и пишут довольно много. Не раз об этом писал и я. Речь идет о судебном процессе по делу Андрея Ерофеева и Юрия Самодурова, некоторое время тому назад организовавших в Сахаровском центре выставку "Запретное искусство".

Процесс идет уже довольно долго, с длительными перерывами и вялотекущими обсуждениями в прессе. Были уже допрошены эксперты, художники, свидетели обвинения, большинство из которых, как выяснилось, не только не побывали на выставке, но и о содержании выставленных там работ узнали с чужих слов.

Теперь пришло время допросить свидетелей защиты. Пригласили и меня.

Знакомые, побывавшие там раньше, предупреждали: "Будь готов к тому, что в зале соберется толпа тяжелых мрачных психопатов, которые будут комментировать если не каждое твое слово, то половину точно. Одному вот свидетелю, который на вопрос о своем вероисповедании ответил, что он агностик, кто-то из них сообщил, что слово это происходит от слова "гнус".

Нет, в этот раз обошлось без них. Ну, сидела где-то сзади какая-то тетка, на протяжении всего времени невнятно бормотавшая что-то не слишком ласковое в мой адрес, но и только лишь.

Да и вообще - ничего такого сугубо судебно-зловещего я, вопреки своим опасениям, не ощутил. Обстановку, царящую в зале, я даже и обозначил бы как домашнюю, если бы мое боковое зрение все время не упиралось в металлические прутья клетки, видневшейся через открытую дверь в соседнее помещение.

Все было буднично: мне задавали вопросы, я на них отвечал. Понимая разницу между жанром околопрофессиональной дискуссии и жанром судебного заседания, я старался отвечать коротко и лапидарно, по возможности избегая отягчающих слов и понятий наподобие "дискурса". Впрочем, "контекст" и "деконструкция" все-таки пару раз без спросу вырвались на волю, заставив двух и без того невеселых прокуроров нервно дернуть головами.

Спрашивали меня о том, давно ли я знаком с обвиняемыми (довольно давно), каковы были мои с ними отношения (чисто деловыми), не питаю ли я к кому-нибудь из них неприязненных чувств (нет, не питаю). Спрашивали меня о том, видел ли я прежде выставленные на выставке работы и не сообщал ли мне кто-либо из обвиняемых о своем намерении непременно оскорбить чьи-либо чувства (смешной вопрос). А также попросили рассказать, что, по-моему, означают представленные мне "картинки с выставки".

Из всего спрошенного и отвеченного проступил главный вектор как обвинения, так и защиты. Обвинение клонит к тому, что устроители выставки именно имели намерение посеять вражду, возбудить чувства и посеять рознь. А стратегия защиты строится на том, что таких намерений не было. Что, по моему неискушенному в юридических тонкостях мнению, есть чистая правда.

Я же говорил о том, о чем не раз уже и говорил, и писал. О том, что границы творческой свободы не может определить никто кроме самого художника. О том, что в цивилизованном светском обществе существуют и признаются суверенными территории религии, территории искусства, территории свободной дискуссии и так далее. О том, что любое художественное, как и бытовое, высказывание, будучи вырванным из контекста, запросто может кого-то оскорбить или шокировать. Например, если раздраженная мамаша скажет своему ребенку: "Еще раз потеряешь варежки, я тебя убью", - то мы, возможно, осудим такую мамашу за невоздержанность и непедагогичное поведение, но едва ли нам придет в голову обвинить ее в угрозе физической расправы над несовершеннолетним.

И о многих других, абсолютно, на мой взгляд, очевидных вещах говорил я, не забывая боковым зрением следить за откровенно скучающими выражениями лиц судьи и обвинителей, каковые выражения красноречиво свидетельствовали о том, что все мое искрометное ораторское искусство не имеет ровным счетом никого отношения к вердикту, который, судя по всему, давно готов и ждет лишь окончания нудной, но, увы, необходимой и неизбежной процессуальной байды.