Мы были знакомы тридцать два года. Полагаю, что дружбе нашей столько же лет.

Личное наше знакомство состоялось осенью 1978 года в однокомнатной квартирке покойной Евгении Семеновны Гинзбург, матери Василия Аксенова, где мы ладили альманах "Метрополь".

- Здравствуйте, Белла Ахатовна, - серьезно сказал я, открывая дверь.

- Здравствуйте, Евгений Анатольевич, - серьезно ответила вошедшая Изабелла Ахатовна Ахмадулина и вдруг неожиданно добавила:

- Может, сразу перейдем на "ты"? Чувствую, впереди много еще будет приключений, так что чего уж там...

Тут она, как практически и во всем другом, была решительно права - приключений оказалось более чем достаточно: отъезды, обыски, запреты, радость человеческого застолья, наша со Светланой Васильевой свадьба в переделкинской "стекляшке", на которой Белла Ахатовна была свидетельницей, перестройка, демократизация, дикий капитализм и последующее разрушение квадратуры неведомого круга, в котором живут и выживают люди.

Особый свет падает на то и тех, с чем и с кем соприкасалась Ахмадулина в жизни и литературе. Жизнь и литература изначально сопряжены ею в одно целое, вот почему описание так называемых "простых людей" у сибирского ночного костра в ее ранней прозе для меня не менее важно, чем строки об Ахматовой, Пастернаке, Мандельштаме или ее блистательное и робкое повествование о встрече с гуру Набоковым в швейцарском городе Монтрё.

Она обладала уникальной способностью говорить СЛОЖНО, то есть ВЫСОКО, но с полной уверенностью - поймут. А не поймут, так почувствуют, что в принципе одно и то же.

Ее стихи внесли в нашу грубую непредсказуемую жизнь ту долю любви, благородства, изящества и доброты, что необходима была для выживания как всего нашего народа, так и отдельных его представителей. Ее тарусский цикл "Сто первый километр", освященный именем Марины Цветаевой, приобрел в конечном итоге значимость эпики. Ее голос невозможно спутать ни с чьим другим. Принадлежность этого голоса Белле Ахмадулиной определяется на уровне строки, слова и звука.

Развитие событий торопя,
во двор вошли знакомых два солдата,
желая наточить два топора
для плотницких намерений стройбата.

К точильщику помчались. Мотоцикл -
истопника, чей обречен затылок.
Дождь моросил. А вот и магазин.
Купили водки: дюжину бутылок.

Как это сделано - непонятно. Почему это все же не Николай Некрасов с его дворянскими заботами о "чаянии народном", а поэт начала третьего тысячелетия Белла Ахмадулина, имеющая разночинный опыт сплошной жизни под властью коммунистов? Нет ответа.

Или ответ этот лежит на поверхности? Ведь основное различие искусства и неискусства в том, что неискусство все говорит до конца, а искусство - вечная тайна. Некрасов, кстати, тоже тайна: если ты так сильно любил народ, как мы учили в школе, то зачем, спрашивается, барин, ты так много играл в карты? А впрочем, сентенция эта бессмысленна, как любая попытка понять жизнь, сообразуясь с убогими внешними средствами, ограниченными пространством и временем.

Однажды мы вместе с Беллой Ахатовной поднялись на гору Мтацминда, что расположена в красивом городе Тбилиси, неоднократно воспетом в ее стихах и прозе. Она звезда, ее всюду и всегда узнавали. Какой-то офицер тогда еще Советской армии пылко и поэтично заговорил, явно обращаясь не к двум своим вальяжным спутницам, а к знаменитой Ахмадулиной.

- Вот это - святой источник. Если кто из него попьет, тот будет жить двести лет.

- Интересно, в каком чине вы будете через двести лет? - задумчиво спросила его Белла Ахатовна.

версия для печати

Нравится

Tweet

0

Получить код